Монография архангельского преподавателя «Происхождение украинского сепаратизма» увидела свет в Нью-Йорке

Её автором стал Николай Иванович Ульянов.

В июле вышел новый номер (№ 3-4) журнала «Известия Русского Севера». По традиции, ссылка на весь номер размещена в конце статьи. Для публикации выбрана длинная, но очень познавательная статья члена Архангельского областного отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры Вениамина Максимовича Меньшикова.

 

Начало пути

Николай Иванович Ульянов родился 23 декабря 1904 года в Петербурге в рабочей семье. В 1914 году поступил в народную школу и после окончания её продолжил обучение в народном училище. В 1922 году получил среднее образование и в этом же году становится студентом историко-филологического факультета Петроградского университета. Одновременно с занятиями в университете посещал курсы сценического мастерства в Мариинском театре, учился в Институте ритма совершенного движения и на курсах мастерства сценических постановок. Однако Ульянова оттолкнула от театрального мира закулисная его атмосфера, поскольку он нигде и никогда не кривил душой.

Научным руководителем его был академик Сергей Фёдорович Платонов (Ульянов – последний ученик выдающегося историка). Под руководством С.Ф. Платонова пишет дипломную работу «Влияние иностранного капитала на колонизацию Русского Севера в XVI–XVII веках». В рецензии С.Ф. Платонов отмечал: «Тема понята правильно, хорошо обдумана и прекрасно выполнена. Автор обладает хорошими сведениями по экономике, широко осведомлён в литературе вопроса и непосредственно знаком с первоисточниками. Считаю работу выдающеюся». По окончании университета в 1927 году он по рекомендации С.Ф. Платонова поступает в аспирантуру. Под руководством академика работает над кандидатской диссертацией «Кола и Мурманск в XVII веке». В 1929 году начинается разгром Академии наук – С.Ф. Платонов отправлен в ссылку в Самару, где умирает в 1933 году.

Ульянов после окончания аспирантуры без защиты диссертации в 1930 году был направлен на работу в Архангельск преподавателем Северного краевого коммунистического вуза (ОДСПИ ГААО. Ф. 1249. Оп. 1. Д. 2. Л. 4; Ф. 1249. Оп. 1. Д. 5. Л. 19–20).

Из характеристики (ОДСПИ ГААО, Ф. 872. Оп. 1. Д. 28. Л. 6): «Ульянов Николай Иванович, кандидат в члены ВКП(б) с 1931 г. по социальному происхождению рабочий, по положению служащий. С 1930 по 15.04.1933 года работал в Севкрайкомвузе, а с реорганизацией в В.К.С.Х.Ш. (Высшая коммунистическая сельскохозяйственная школа) в качестве преподавателя-доцента по истории народов СССР. За время работы в комвузе и ВКСХШ тов. Ульянов принимал активное участие в партийной и общественной работе по заданиям

Парткома, Горкома и Крайкома ВКП(б) (доклады, работа в художественном совете гортеатра и т. д.). Тов. Ульянов в учебной и партийной работе активно боролся и проводил генеральную линию партии». Кроме того, он преподаёт историю в открывшемся в ноябре 1932 года Архангельском вечернем государственном педагогическом институте, на историческом факультете (Архангельск. 2002. 15 ноября. С. 7).

Работая в Архангельске, Н.И. Ульянов по заданию партийных органов подготовил «Очерки истории Коми-Зырян». Книга была высоко оценена, и ему в 1933 году присуждают степень кандидата исторических наук без защиты диссертации. Он ведёт исследовательскую работу в Северном краевом архиве. Там он обнаруживает «Дело о Панфинской пропаганде в Карелии», и оно становится для него предметом специального исследования. В статье «"Великая Биармия", или Об одном проявлении национал-шовинизма» (Большевистская

мысль. 1931. № 4–5. С. 32–40). Николай Иванович, основываясь на архивных материалах, вскрывает панфинскую пропаганду на Русском Севере: в начале XX века определённые круги финской интеллигенции грезили Великой Финляндией от Ботнического залива до Уральских гор. Они усердно вели сепаратистскую пропаганду среди малых народов Русского Севера. Много лет спустя в статье «История и утопия» он писал: «…Постепенно выяснилось, что Карелия – только первый опыт, за которым должны последовать новые "завоевания". На все лады стала развиваться идея "Великой Финляндии"…

Оказалось, что Панфинская держава мыслилась на пространстве ни больше, ни меньше как от Ботнического залива до Тихого океана и от Белого моря до Черного».

Лагеря и эмиграция

В 1933 году Н.И. Ульянов переезжает в Ленинград, получает профессорскую кафедру, преподаёт в вузах города, занимается научной деятельностью в качестве ученого специалиста Института истории АН СССР. Катастрофа происходит в 1935 году. В газете «За пролетарские кадры» 7 ноября 1935 года печатает статью о положении на историческом фронте, где оспаривает тезис о нарастании классовой борьбы по мере строительства социализма. Это был самоубийственный ход. Газета была закрыта. Автор статьи был арестован 2 июня 1936 года, обвинён в контрреволюционной пропаганде по ст. 58 п. 10 и 11 УК и осуждён на 5 лет исправительных лагерей (реабилитирован прокуратурой г. Ленинграда в 1989 году). Первые годы пребывал в Соловецком лагере особого назначения.

В 1939 году СЛОН был расформирован. Одна часть контингента передислоцирована на Новую Землю, другая, в состав которой входил и Ульянов, – в Норильск. В начале 1941 года он пытается добиться пересмотра дела. Это была его оплошность. Но, к счастью, ему было отказано, поскольку существовала практика: пересмотр дел историков вёл или к увеличению срока, или к расстрелу. Пребывание на Соловках и в Норильске не получило отражения в его творчестве. Жена его – Надежда Николаевна писала по этому поводу: «О своём "проживании" на Соловках Н.И. Ульянов не пытался писать. После второй мировой войны в эмиграции много писали на эту тему, правдоподобного и неправдоподобного, это отталкивало его от этой темы. "Этот сюжет такой захватанный и заляпанный, что нет желания к нему прикасаться". – Так отвечал на вопрос, почему не пишет о Соловках».

Ровно через 5 лет, 2 июня 1941 года, Ульянов был освобождён. Он не имел права проживать в Москве, Ленинграде и других крупных городах. Добрался до Ульяновска и устроился на работу ломовым извозчиком.

В сентябре 1941 года его мобилизовали на оборонные работы под Вязьмой. Рабочие, как и бойцы Красной Армии, оказались в окружении и попали в плен. Н.И. Ульянов до середины 1942 года находился в лагере военнопленных. Ему удалось бежать из Дорогобужского лагеря и добраться до города Пушкина Ленинградской области, где встретился с женой, с которой уже не расставался до конца жизни. Из Пушкина они уехали в глухую деревню. Жена работала врачом, а он помогал местным жителям.

В 1943 году фашисты включают их в списки остарбайтеров и угоняют в Германию. Сначала они оказались в Дахау, затем в лагере Карлсфельд, близ Мюнхена. Ульянов работает сварщиком на Баварском моторном заводе, а жена врачом в лагерном госпитале. После окончания войны Бавария оказалась в зоне оккупации США. Оккупационные власти обязаны были репатриировать в СССР угнанных советских граждан. Н.И. Ульянов понимал, что возвращение на родину грозит ему или лагерем, или смертью.

Ульяновым удалось избежать репатриации и в 1947 году перебраться в Марокко. Там, в Касабланке, он продолжает работать сварщиком на заводе. Поскольку Марокко в то время было колонией Франции, Ульянов регулярно посещает Париж. Положение его улучшилось: удаётся приобрести нужные книги, в архивах библиотек изыскать недостающие для исторических работ материалы.

А самое главное – знакомится с видными представителями первой волны русской эмиграции, в частности с историком С.П. Мельгуновым, ярым антикоммунистом, автором книги «Террор в России». Николай Иванович писал жене в Марокко, что очень доволен тем, что впервые за свою эмиграцию увидел настоящую культурную Россию, это глоток свежей воды, буквально отдохнул душой.

Научное признание

С.П. Мельгунов обеспечил возможность Николаю Ивановичу публиковаться, то есть вернуться в научное сообщество. Уже первая научная статья «К национальному вопросу» была опубликована в 1948 году. По рекомендации Мельгунова Н.И. Ульянов в 1953 году был приглашён Американским комитетом по борьбе с большевизмом на должность главного редактора русского отдела радио «Освобождение» (в настоящее время радио «Свобода»). Проработав на радио 3 месяца, Николай Иванович понял, что американцы ведут борьбу не столько с коммунизмом в России, сколько с Россией как геополитическим противником США, их интересы и задачи – под тем или иным предлогом расчленить и ослабить его родину. Это расходилось с его принци- пами и убеждениям, он не мог быть марионеткой и уходит в отставку.

В 1953 году Ульяновы переезжают в Канаду. В «украинофильском» Монреале, где действовали всякого рода оуновские группировки, Ульянов, который не только подвергал критике их исторические доктрины, но и вообще ставил под сомнение реальность такого феномена, как украинская нация, не имел возможности длительного там пребывания.

В октябре 1955 года супруги оказываются в Нью-Йорке, где Николай Иванович не раз выступал с докладами в «Обществе друзей русской культуры». В 1956 году видный историк русского зарубежья Г.В. Вернадский рекомендует его своим преемником на кафедру русской истории Йельского университета.

Профессор Н.И. Ульянов до 1973 года преподаёт русскую историю в этом университете до выхода на пенсию. Лекции он читал только на русском языке, что вообще было не очень-то принято в престижных университетах США. Он говорил: «Если хотят меня слушать – пусть учат русский язык». Это самое блистательное время в его творческой деятельности, им было написано около 200 работ. Он был известен на Западе как историк, романист, литературный критик и публицист. Те, кто знал его лично, отмечали его необыкновенный талант, проницательность, энциклопедическую образованность.

Скончался Н.И. Ульянов 7 марта 1985 года и похоронен на кладбище Йельского университета. С 1989 года более 75 его трудов были переизданы. О нём написаны более 150 работ, его творческое наследие возвращается на родину и до сих пор имеет актуальное значение.

В условиях эмиграции Николай Иванович внёс достойный вклад в русскую историческую науку. Он относился к той части русской эмиграции, которая, честно и открыто не принимая советского строя, никогда не отрекалась от своей родины.

Любовь к родине Николай Иванович доказал своими трудами и всей своей жизнью. В 1962 году в своей программной работе «Исторический опыт России» (Сполохи. Литературно-художественный альманах. Выпуск первый. Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1992) он писал: «Отмечая 1100-летие Руси, мы призваны заявить о нашей любви к той России, чей образ связан с её именем и запечатлен историей. Сколь бы горестен ни был её путь – он наш путь, и мы не смеем, как говорил В. Розанов, бежать от своей биографии… Счастливую великую родину любить не велика вещь. Мы её должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, даже порочна… Вместе с Пушкиным скажем, что другой истории, кроме той, которая у нас была, – не хотим. История, родина, как отец и мать, не выбираются, не ищутся, а даются судьбой…

День, посвящаемый отечественной истории, подобен дню поминовения родителей. В старину верили в заступничество предков. Надо верить и нам. Верить в непостижимые законы России».

В статье «Русское и Великорусское» (Родина. 1990. № 3.) Н.И. Ульянов отмечает, что в Париже ему довелось видеть карту России с надписью: «Россию населяют русские, великорусы, белорусы, малорусы и украинцы». Он заявляет: «Невежество Европы во всём, что касается России – не новость, но в данном терминологическом букете сами русские не всегда разбираются. Если недоразумение с малороссами и украинцами легко устраняется, то совсем нелегко уладить вопрос с русскими и великорусами. За внешней его простотой кроется большая историко-культурная проблема и острое государственно-политическое содержание».

Н.И. Ульянов на достоверных источниках доказывает, что до татарского нашествия ни Великой, ни Малой, ни Белой Руси не существовало. Выражения «Малая» и «Великая» Русь начинают появляться лишь в XIV веке, но ни этнографического, ни национального значения не имели. Зарождаются они не на русской территории, а за его пределами и долгое время неизвестны были народу. Возникли в Константинополе, откуда управлялась русская церковь, подчинённая константинопольскому патриарху. Пока монголы не разрушили Киевского государства, вся его территория значилась в Константинополе как «Русь» или «Россия».

Митрополиты именовались митрополитами «всея Руси», их резиденцией был Киев – столица Русского государства. Разорённое монголами Русское государство становится добычей чужеземцев: поляков и литовцев. Раньше всех захвачена была Галиция. И в Константинополе стали именовать эту отошедшую Польше русскую территорию – Малой Русью или Малой Россией. Захваченные литовскими князьями земли юго-западной Руси в Константинополе также получили наименование Малой Руси. По мнению Н.И. Ульянова: «Термин этот, так не понравившийся в наши дни украинским сепаратистам, приписывающим его происхождение «кацапам», сочинён не русскими, а греками, и порождён не бытом страны, не государством, а церковью». Ульянов также утверждает, что и в политическом плане стал он употребляться впервые не в московских, а в украинских пределах: в XIV веке галицкий князь Юрий Второй в своих латинских грамотах именовал себя «князем всей Малой Руси».

Под «Великой» Русью константинопольская патриархия определяла всё то, что осталось подвластно митрополиту Киевскому. Сам Киев относился к «Великой» Руси, а с 1362 года, после захвата его литовцами, входит в состав «Малой Руси». Если в источниках стран Западной Европы «Великая Россия» упоминается в XV веке, то в Москве этот термин встречается не раньше XVI века. Н.И. Ульянов отмечает: «…какое расплывчатое, неопределённое и совсем неофициальное значение имело выражение "Великая Русь" или "Великая Россия". Если оно более или менее отчётливо определяло территорию, то совсем неясно выглядело по отношению к народу… Что касается слова "великорус", то его вообще не было в ходу, чуть не до самого XIX века… "Великорусы" – порождение умонастроений XIX–XX в. – развитие этнографии, повальное увлечение фольклором, собиранием народных песен, изучением плясок, обрядов и обычаев деревни, а также "пробуждения" национализма, шедших рука об руку с ростом либерального и революционного движения. Едва ли не главную тут роль сыграло появление украинского сепаратизма с его отталкиванием от общерусского имени и делавшего всё, чтобы объявить это имя достоянием одной "Великой России". В этом он нашёл себе поддержку со стороны радикальной русской интеллигенции. Обе эти силы дружно начали насаждать в печати XIX века термин "великорус"».

Далее Н.И. Ульянов призывает: «Настало время заявить открытый протест против отождествления слов "русский" и "великорусский", тем более советская власть решила, видимо, устранить терминологическую невнятицу путём объявления этих двух слов равнозначными…

Перед нами несомненное установление знака равенства между "русским" и "великорусским". Нельзя не видеть в этом такого же бедствия для нашей страны и народа, как в злонамеренном отторжении от русского корня украинцев и белорусов, Долг каждого русского – поднять голос в защиту своего имени и, прежде всего, восстановить истинное его значение».

Ульянов в подтверждение своих доводов приводит слова французского писателя Проспера Мериме о русском языке: «Создан он всеми тремя ветвями русского народа, а не одной московской его частью, и называть его "великорусским" – антинаучно и несправедливо».

«Происхождение украинского сепаратизма»

Вершиной его научных изысканий признана монография «Происхождение украинского сепаратизма». Украинский вопрос заинтересовал Н.И. Ульянова ещё в Германии, в лагере. Вспоминая об этом периоде жизни, он обронил фразу: «Особенно ужасны бандеровцы». Во время нахождения в Марокко окружавшие

его эмигранты обратили внимание на то, что он проявляет в своей научной работе интерес к национальному и украинскому вопросам. В Париже на него сильное впечатление произвёл русский философ Н. Лосский, в том числе своими взглядами на украинский вопрос. Н. Лосский позднее эту проблему сформулировал в работе «Украинский и белорусский сепаратизм» (1958 год), в которой, в частности, отметил: «В наше время среди украинцев-эмигрантов сильно развился украинский национализм, пропитанный ненавистью к России, доходящий до утверждения, что враг номер один – не коммунизм, а русский народ. После падения советской диктатуры такие украинцы хотят отделения от России и образования от неё самостоятельного государства. Но ведь в течение всей своей истории украинцы считали себя русскими и, соединившись в XVII веке с Россией, естественно так слились с нею, что в большинстве случаев в общественной жизни даже и вопрос не поднимался о том, кто великоросс и кто малоросс».

Эту статью можно считать исходным пунктом исследования Ульянова. Свою лепту в «Происхождение украинского сепаратизма» внесла и Канада, где Ульянов в 1953 – 1955 годах читал лекции, выступал с докладами, вёл исследовательскую работу по средневековой малоросской тематике и общался с представителями украинских националистических группировок (по его мнению, в Монреале их было больше, чем во Львове).

Монография была опубликована в 1966 году. После её выхода имя Н.И. Ульянова становится очень популярным. Он считается в эмигрантской среде главным экспертом по решению украинского вопроса, его призывают в качестве высшего научного авторитета подписывать различные обращения. Известный писатель и публицист второй волны русской эмиграции В.Д. Самарин так отозвался об идеях этого труда: «Они нужны именно в наше время, когда по страницам книг, журналов, газет растекается волна русофобства, когда понятие интернационального коммунизма подменяется понятием русского империализма, когда Запад осуществляет политику, направленную не против коммунизма, а против исторической России – политику, грозящую всемирной катастрофой».

Украинская сепаратистская эмиграция не сумела ничего ответить по существу вопроса. В частности, об этом свидетельствует один из лидеров НТС Г.А. Рар, который писал в своих мемуарах, что, работая на радио «Свобода», он дал эту монографию «прочесть одному из наиболее образованных членов украинской редакции, галичанину, и попросил отметить в книге Н. Ульянова любые ошибки и неточности. Через несколько недель он вернул мне книгу и сказал, что нашёл только одну ошибку: не старший брат униатского митрополита Шептицкого был начальником польской разведки, а младший…». В то же время сепаратисты прибегли к излюбленной тактике – написанию доносов на автора, а также скупили почти весь тираж и уничтожили.

Н.И. Ульянов своим исследованием лишил «борцов за свободу Украины» права называться «украинскими националистами», доказав, что даже национального угнетения, как первого и самого необходимого оправдания для своего возникновения у них нет. Поскольку за все 300 лет пребывания в составе Российского государства Малороссия-Украина не была ни колонией, ни «порабощенной народностью». Назвал их сепаратистами.

Он пишет, что «именно национальной базы не хватало украинскому самостийничеству во все времена», а потому «оно всегда выглядело движением ненародным, ненациональным, вследствие чего страдало комплексом неполноценности и до сих пор не может выйти из стадии самоутверждения. Сепаратистская мысль до сих пор работает над созданием антропологических, этнографических и лингвистических теорий, долженствующих лишить русских и украинцев какой бы то ни было степени родства между собой».

Н.И. Ульянов констатирует, что в русской, особенно эмигрантской, литературе существует тенденция объяснить украинский сепаратизм исключительно воздействием внешних сил. Историки с давних пор приписывали полякам «главную роль в создании автономистского движения. Поляков, в самом деле, по праву могут считать отцами украинской доктрины. Она заложена ими ещё в эпоху гетманщины. Но и в новые времена их творчество очень велико. Так, самое употребление слов "Украина" и "украинцы" впервые в литературе стало насаждаться ими». Ульянов утверждает, что процесс ополячивания Украины начался при Александре I с Киева и покрытия всего «правобережья юго-запада России густой сетью своих поветовых школ». Основав «польский университет в Вильно и прибрав к рукам… харьковский университет, поляки почувствовали себя хозяевами умственной жизни малороссийского края».

Осознав «бессмысленность мечтаний о возвращении юга России под польское владычество, Польша была заинтересована в украинском сепаратизме. Край этот потерян для Польши, но надо сделать так, чтобы он был потерян и для России. Для этого нет лучшего средства, чем посеять розни между южной и северной Русью и пропаганда идеи их национальной обособленности».

В период Первой мировой войны активность в этом направлений проявили австро-германцы: финансирование украинских организаций, воевавших на стороне немцев; устройство лагерей-школ для пленных украинцев; осуществление немцами пропаганды «в целях насаждения самостийничества».

Глава униатской церкви А. Шептицкий предлагал правительству Австрии в целях отторжения от России и освоения этого края широкую программу мероприятий военного, правового, церковного порядка, давал советы по части учреждения гетманства, формирования сепаратистски настроенных элементов среди украинцев, придания местному национализму казацкой формы и возможно полного отделения украинской церкви от русской. Ульянов подчёркивает, что Вторая мировая война «явила ещё более широкое полотно в этом смысле».

Однако автор не согласен с соблазном некоторых историков и публицистов объяснять украинский сепаратизм только внешним влиянием. Поляки и австро-германцы «могли питать и взращивать эмбрион сепаратизма, самый же эмбрион существовал в недрах украинского общества».

Н.И. Ульянов находит корни украинского сепаратизма в запорожском казачестве. Он отмечает: «Фигура запорожца не тождественна с типом коренного малороссиянина, они представляют два разных мира. Один – оседлый, земледельческий, с культурой быта, навыками и традициями, унаследованных от киевских времён. Другой – гулящий, нетрудовой, ведущий разбойную жизнь, выработавший совершенно иной темперамент и характер под влиянием образа жизни и смешения со степными выходцами. Запорожское казачество давно поставлено в прямую генетическую связь с хищными печенегами, половцами и татарами, бушевавшими в южных степях на протяжении чуть не всей русской истории. Казачество порождено не южнорусской культурой, а стихией враждебной (ему), пребывающей в состоянии войны с нею». Казаки являлись не «степными лыцарями», как того кое-кому хотелось бы, но интернациональным сбродом, готовым за деньги идти в услужение к кому угодно, и уж тем более не «защитниками православия».

Н.И. Ульянов с исключительной последовательностью и доказательностью раскрывает процесс формирования сепаратизма. По мере того, как запорожское казачество превращалось в военно-политическую силу, оно всё больше распространяло своё влияние и свою власть на огромную территорию по обеим сторонам Днепра, населенную украинским крестьянством. Измученный изменами, изверившийся в своих вождях, народ усматривал единственный выход в московском подданстве. Противостоять такому стихийному тяготению народных масс к Москве казаки были не в силах. Перед казачьей верхушкой возникла дилемма: или удержать народ по-прежнему в составе Польши, или присоединиться к Московскому государству (Москва не горела особенным желанием присоединить к себе Украину, поскольку у самой было множество внутренних проблем). Избрали последнее, чтобы показать себя защитниками народа и в то же время постараться удержать над ним своё господство.

Богдан Хмельницкий и его окружение «в московское подданство шли с величайшей неохотой и страхом. Пугала неизвестность казачьих судеб при новой власти. Захочет ли Москва держать казачество, как особое сословие… не произведёт ли всеобщего уравнения в правах, не делая разницы между казаками и вчерашними холопами». Напрасно беспокоились, поскольку «не обещавший ничего в момент принятия присяги, царь оказался потом необычайно щедрым и милостивым к своим новым подданным. Ни одна, почти, их просьба не осталась без удовлетворения».

Знаменитая украинская исследовательница и патриотка А.Я. Ефименко, которую трудно заподозрить в симпатиях к самодержавию, писала: «Как союз Малороссии с Россией возник в силу тяготения к нему масс, так дальнейшая политика русского правительства, вплоть до второй половины XVIII столетия, имела демократический характер, не допускавший никакой решительной меры, направленной в интересах привилегированного сословия против непривилегированного».

Кончилось, однако, тем, что привилегированным удалось восторжествовать и над этой политикой, и над непривилегированным населением Украины. Большая часть крестьян, освободившаяся от крепостного гнёта польской шляхты, попала в крепостную зависимость от казачьей верхушки. По словам А.Я. Ефименко, весь процесс закрепощения крестьян совершился чисто фактическим, а не юридическим путём, без всякого непосредственного вмешательства государственной власти. Стоило какому-нибудь казаку получить административную власть над округом, как он уже претендовал на послушание крестьян этого округа.

В то самое время в этой казачьей верхушке и зародился сепаратизм. Однако этот сепаратизм имел свои особенности. Он заключался в том, что ни гетман, ни старшина не стремились к национальному суверенитету Украины. Их цель состояла в защите своих интересов. Они сразу же стремились обособиться от верховной власти Москвы при угрозе их благополучию. В этом и состояла суть сепаратизма: не независимое государство, а лавирование между сильными соседями с тем, чтобы вовремя перейти в более выгодное подданство – из польского в московское, из московского, если надо, в турецкое или шведское.

Не в «низах», а именно в среде казачьей верхушки зародился сепаратизм, и «когда говорят о «национальном угнетении» как о причине возникновения украинского сепаратизма, то либо забывают, либо вовсе не знают, что появился он в такое время, когда не только москальского гнёта, но самих москалей на Украине не было. Он существовал уже в момент присоединения Малороссии к Московскому государству»

Москва же, «соблюдая все дарованные ею права и вольности, но постепенно терпя нарушение своих собственных прав, вынуждена была, в сущности, капитулировать перед половецкой ордой, зубами и когтями вцепившейся в ниспосланную ей судьбой добычу». Москва была «измотана непрерывными гетманскими интригами, переходами на польскую сторону… Москва не выдержала бесконечной гетманской крамолы и сдалась… она свела свою администрацию на нет, и отдала край в гетманское, старшинское управление».

Н.И. Ульянов указывает на причины того, почему царское правительство допустило такое закабаление Малороссии казачьей верхушкой, почему не вмешалось и не пресекло действия «никем не уполномоченного, никем не избранного казачьего уряда»: слабость в военном и экономическом отношении Московского государства, «не успевшего ещё оправиться от последствий Смуты»; приняв Малую Россию, «обрекло себя на изнурительную тринадцатилетнюю войну с Польшей»; оно само «постоянно содрогалось от внутренних бунтов и потрясений», дворцовых переворотов и правлений малолетних царей и временщиков; Северная война, «поглотившая на целую четверть столетия его внимание и энергию»; «удержать при таких обстоятельствах обширный, многолюдный край с помощью военной силы не было никакой возможности, только с её же собственной помощью можно было удержать Малороссию – завоевать её симпатии или, по крайней мере, лояльность». Многие государственные люди в Москве «теряли терпение в этой игре и приходили к мысли отказаться от Украины… Только глубокая религиозность царя Алексея Михайловича, приходившего в ужас при мысли об отдаче православного народа католикам или магометанам, не позволила распространения подобных тенденций при дворе».

Ульянов, раскрывая и осуждая узкоэгоистическую сущность сепаратизма, не был противником независимого украинского государства. Внутренние распри и анархизм, господствовавший в Запорожской Сечи, помешали этому процессу. В связи с этим он пишет: «Не здесь ли таится загадка того, почему Украина не сделалась в своё время самостоятельным государством? Могли ли его создать люди, воспитанные в антигосударственных традициях? Захватившие Малороссию "казачёнки" превратили её как бы в огромное Запорожье, подчинив весь край своей дикой системе управления. Отсюда частые перевороты, свержение гетманов, интриги, подкупы, борьба друг с другом многочисленных группировок, измены, предательства и невероятный политический хаос», царивший до реформ Екатерины Великой.

Реформы эти упразднили гетманство и все казачьи порядки в Малороссии. Территория гетманщины разделена на наместничества: Киевское, Черниговское и Новгород-Северское. Администрация, суд и управление в них стало осуществляться по общероссийскому образцу. «То было полный конец казачьего уряда, существовавшего около 130 лет. Казачья верхушка, в массе своей давно превратившаяся в "благородное российское дворянство", ничем от великорусских собратьев не отличавшееся, состоящее на службе в столицах, заседавшее в Сенате и Синоде, сделавшееся генералами, министрами, канцлерами империи, добившееся всего, о чем мечтали их предки, не имели причин жалеть о казачьих привилегиях. Из рассадников смуты превратились в опору порядка и трона».

Только небольшая горсточка «продолжала скорбеть о бунчуках и жупанах… Всё, что казачество за сто лет гетманского режима наговорило, накричало на радах, написало в листовках и универсалах – не пропало даром». Эта часть казачества, в тайне раздражённое правительство России, создало «рецидив казачьего настроения в сочинении фантастической "Истории Русов". Всё, чем казачество оправдывало свои измены, свою ненависть к Москве, оказалось собранным здесь в назидание потомству. И мы знаем, что "потомство" возвело эту запорожскую политическую мудрость в символ веры. Казачья идеология сделана национальной украинской идеологией».

Н.И. Ульянов отметил, что украинский сепаратизм взял «схему казачьего прошлого, построенного сплошь на лжи, подделках, на противоречиях с фактами и документами. И это объявлено ныне "шедевром украинской историографии"».

Н.И. Ульянов убедительно показал, что казачья идеология и основанный на ней украинский сепаратизм был подхвачен и развит русским революционным движением XIX века. Он писал: «Украинофильство XIX века действительно представляет причудливую амальгаму настроений и чаяний эпохи гетманщины с революционными программами тогдашней интеллигенции. Ни Гоголь, ни Максимович, ни один из прочих малорусов, чуждых революционной закваски, не прельстились "Историей Русов", тогда как в сердцах революционеров и либералов она нашла отклик. И ещё любопытнее: самый горячий и самый ранний отклик последовал со стороны не украинцев, а великороссов».

Первым таким великороссом Ульянов называет К.Ф. Рылеева – декабриста, который «пьянел от слов "свобода" и "подвиг". Не трудно представить, каким кладом оказались для него "История Русов" и казачьи летописи, где что ни имя, то герой, что ни измена, то непременно борьба за вольность, за "права"… Едва ли не большее число его "дум" посвящено украинскому казачеству… все они борцы за свой край, готовые жертвовать за него кровью. Измена Мазепы рассматривается как "борьба свободы с самовластьем". Войнаровский, такой же карьерист и стяжатель, как его дядюшка Мазепа, представлен пылким энтузиастом свободы, ринувшимся на её защиту… Нигде больше, ни в русской, ни в украинской литературе образ Малороссии и казачьих предводителей не овеян такой романтикой высокого подвига, как в поэмах и "думах" Рылеева». За исключением Шевченко, который «шёл по тропе, проложенной Рылеевым, и был его прямым учеником. Даже русофобия, которой насыщена его поэзия, – не оригинальна, она встречается у Рылеева».

В целом в декабристской среде был распространён взгляд на Малороссию как на жертву царской тирании, а на казачьих главарей как на борцов и мучеников за свободу. Они первые отождествили своё дело с украинизмом и создали традицию для всего последующего русского революционного движения. Герцен и Огарёв подражали им, Бакунин на весь мир провозгласил требование независимой Польши, Финляндии и Малороссии, а петрашевцы… тоже успели подчеркнуть свой союз с сепаратизмом, в том числе и с малороссийским… Только немногим удалось устоять против этой логики, и первым среди них Пушкин… Он с самого начала оказался проницательнее Рылеева и всего своего поколения. Он почувствовал истинный дух «Истории Русов», её не национальную украинскую, а сословно-помещичью сущность.

Революционная русская интеллигенция, в своём отношении к сепаратизму, пошла путём не Пушкина, а Рылеева. Украинофильство, под которым разумелась любовь не к народу малороссийскому, а к казацкой фронде, сделалось обязательным признаком русского освободительного движения. В развитии украинского сепаратизма оно было заинтересовано больше самих сепаратистов. Шевченко у великорусских революционеров почитался больше, чем на Украине.

Ульянов делает вывод, что сейчас он (украинский сепаратизм) держится исключительно благодаря утопической политике большевиков и тех стран, которые видят в нём средство для расчленения России.

Современные события на Украине убедительно подтверждают правоту его заключения: украинский сепаратизм всегда пребывал (и будет) на чьей-то иноземной подкормке, поскольку в своём народе питающих источников никогда не имел.

Юрий Погода подчеркнул, к чему привёл взращённый различными враждебными России силами украинский сепаратизм: «Когда в Киеве появились первые погибшие, один хороший человек написал, что просто напился до беспамятства. Потому что ясно представил всё, что произойдёт со страной дальше… Ульянов зримо представлял себе "всё это" за более чем 50 лет до воплощения в реальность… Другой человек поместил тогда большую аналитическую статью, где трезво оценил перспективы страны победившего Майдана, сделав важнейшую оговорку: «…Когда я вижу, что творится на Украине, у меня сердце кровью обливается. Потому что я никогда не признаю ни эту страну, ни её жителей чужими для нас. Для меня украинцы – это русские, с которыми произошла катастрофа". Именно с такими чувствами и писал свою главную книгу Н.И. Ульянов: с болью, с горечью, с обливающимся многою кровью сердцем».

Журнал Известия Русского Севера № 3-4 2017 год